Кто.не знает пушкинское двустишие: Старик Державин нас заметил Эти строки, как никакие другие, покрытые «хрестоматийным глянцем», бесконечное

Кто.не знает пушкинское двустишие:

Старик Державин нас заметил

И, в гроб сходя, благословил.

Эти строки, как никакие другие, покрытые «хрестоматийным глянцем», бесконечное количество раз цитировались и обыгрывались. Знаменитый эпизод на лицейском экзамене описывался в прозе и в стихах (а также изображался живописно и кинематографически). (…)

Между тем пушкинские строки содержат одну неясность, большинством не осознаваемую. Почему поэт написал «нас» - во множественном числе? Кого еще кроме него благословил «старик Державин»?

Обычный ответ: «Никогда не приходилось об этом задумываться». Но, «задумавшись», начинают высказывать различные предположения. Одно из них: сказав «нас» (вместо «меня»), Пушкин прибегнул к «формуле скромности». (…)

Приходилось слышать - и не раз, что Пушкин имел в виду кроме себя «еще кого-то из лицеистов». Объяснение это не выдерживает критики.

Между тем необходимость изощряться в изобретении толкований сразу отпадает, стоит только восстановить в памяти начало восьмой главы «Евгения Онегина».

В те дни, когда в садах Лицея

Я безмятежно расцветал,

Читал охотно Апулея,

А Цицерона нe читал,

В те дни в таинственных долинах,

Весной, при кликах лебединых,

Близ вод, сиявших в тишине,

Являться муза стала мне.

Моя студенческая келья

Вдруг озарилась: муза в ней

Открыла пир младых затей,

Воспела детские веселья,

И славу нашей старины,

И сердца трепетные сны.

И свет ее с улыбкой встретил;

Успех нас первый окрылил;

Старик Державин нас заметил

И, в гроб сходя, благословил.

Так вот, оказывается, в чем дело: Державин благословил мальчика-Пушкина вместе с его музой, благословил его союз с музой! Таким образом, «нас» означает «меня и музу», «нас с музой». (…)

В продолжении второй строфы, не вошедшей в окончательный текст романа, Пушкина вместе с его музой одобряют еще два старших современника - Дмитриев и Карамзин.

И Дмитрев не был наш хулитель;

И быта русского хранитель,

Скрижаль оставя, нам внимал

И музу робкую ласкал.

И только в окончании строфы, когда речь заходит о Жуковском, появляется единственное число «мне».

И ты, глубоко вдохновенный

Всего прекрасного певец,

Ты, идол девственных сердец,

Не ты ль, пристрастъем увлеченный,

Не ты ль мне руку подавал

И к, славе чистой призывал.

Ясно, что руку можно подать поэту только «в единственном числе», а не вместе с музой!

В третьей и следующих строфах основного текста восьмой главы Пушкин не расстается с музой; он сначала приводит ее «на шум пиров и буйных споров», потом она сопровождает его в скитаниях, «одичав» «в глуши Молдавии печальной», затем является барышней уездной», и наконец автор приводит ее на светский раут, где «с ревнивой робостью» глядит «на прелести ее степные», пока (в строфе VII) не переключает внимание на появившегося в толпе Онегина.

С началом седьмой строфы связано одно недоразумение.

Ей нравится порядок, стройный

Олигархических бесед,

И холод гордости спокойной,

И эта смесь чинов и лет.

«Ей - Татьяне», - пришлось раз услышать в научном докладе. Между тем это тоже о музе...

Вспомним еще, как по-свойски обращается Пушкин со своей музой в другом произведении, написанном той же знаменитой Болдинской осенью 1830 года:

Усядься, муза: ручки в рукава,

Под лавку ножки! не вертись, резвушка! ("Домик в Коломне»)

В заключение - еще об одном поэтическом отклике на знаменитое «благословение». Стихотворение Давида Самойлова «Старик Державин» начинается так:

Рукоположения в поэты

Мы не знали. И старик Державин

Нас не заметил, не благословил.

В эту пору мы держали

Оборону под деревней Лодвой.

На земле холодной и болотной

С пулеметом я лежал своим.

Здесь, конечно, совсем другое «мы»: оно относится к поколению поэтов, чья юность совпала с годами войны. Но как сам автор ощущал соотношение своего «нас» с пушкинским? К сожалению, этого уже не узнать...

По книге Н.А.Еськовой "Хорошо ли мы знаем Пушкина?" - М., "Русские словари", 1999

Ровно 200 лет назад в этот день на публичном экзамене русского языка 15-летний Александр Пушкин прочитал стихотворение «Воспоминание в Царском Селе». Когда стало известно, что на экзамене будет присутствовать Гавриил Романович Державин, учитель словесности А. И. Галич предложил Пушкину, уже публиковавшему свою лирику, написать стихотворение специально для этого события. И он справился блестяще, произведя сильнейшее впечатление на знаменитого поэта.

«На публичном нашем экзамене Державин, державным своим благословением, увенчал юного нашего поэта. Мы все, друзья-товарищи его, гордились этим торжеством. Пушкин тогда читал свои «Воспоминания в Царском Селе». В этих великолепных стихах затронуто все живое для русского сердца».

Пущин

27 марта 1825 Пушкин писал брату Льву из Михайловского :

"Не напечатать ли… Воспоминания в Царском Селе с Notoй, что они написаны мною 14-лет, - и с выпискою из моих Записок (об Державине), ась?"
И все получилось, все сбылось! Тогда, на экзамене, был сделан первый шаг к бессмертию. И всем присутствующим стало понятно, что перед ними не просто одаренный лицеист, а гораздо большее, особенное и исключительное...

Пушкин доказал это всей своей жизнью, своим творчеством.

ВОСПОМИНАНИЯ В ЦАРСКОМ СЕЛЕ

Навис покров угрюмой нощи

На своде дремлющих небес;

В безмолвной тишине почили дол и рощи,

В седом тумане дальний лес;

Чуть слышится ручей, бегущий в сень дубравы,

Чуть дышит ветерок, уснувший на листах,

И тихая луна, как лебедь величавый,

Плывет в сребристых облаках.

С холмов кремнистых водопады

Стекают бисерной рекой,

Там в тихом озере плескаются наяды

Его ленивою волной;

А там в безмолвии огромные чертоги,

На своды опершись, несутся к облакам.

Не здесь ли мирны дни вели земные боги?

Не се ль Минервы росской храм?

Не се ль Элизиум полнощный,

Прекрасный Царскосельский сад,

Где, льва сразив, почил орел России мощный

На лоне мира и отрад?

Промчались навсегда те времена златые,

Когда под скипетром великия жены

Венчалась славою счастливая Россия,

Цветя под кровом тишины!

Здесь каждый шаг в душе рождает

Воспоминанья прежних лет;

Воззрев вокруг себя, со вздохом росс вещает:

«Исчезло всё, великой нет!»

И, в думу углублен, над злачными брегами

Сидит в безмолвии, склоняя ветрам слух.

Протекшие лета мелькают пред очами,

И в тихом восхищенье дух.

Он видит: окружен волнами,

Над твердой, мшистою скалой

Вознесся памятник. Ширяяся крылами,

Над ним сидит орел младой.

И цепи тяжкие и стрелы громовые

Вкруг грозного столпа трикратно обвились;

Кругом подножия, шумя, валы седые

В блестящей пене улеглись.

В тени густой угрюмых сосен

Воздвигся памятник простой.

О, сколь он для тебя, кагульский брег, поносен!

И славен родине драгой!

Бессмертны вы вовек, о росски исполины,

В боях воспитанны средь бранных непогод!

О вас, сподвижники, друзья Екатерины,

Пройдет молва из рода в род.


О, громкий век военных споров,

Свидетель славы россиян!

Ты видел, как Орлов, Румянцев и Суворов,

Потомки грозные славян,

Перуном Зевсовым победу похищали;

Их смелым подвигам страшась дивился мир;

Державин и Петров героям песнь бряцали

Струнами громозвучных лир.

И ты промчался, незабвенный!

И вскоре новый век узрел

И брани новые, и ужасы военны;

Страдать — есть смертного удел.

Блеснул кровавый меч в неукротимой длани

Коварством, дерзостью венчанного царя;

Восстал вселенной бич — и вскоре новой брани

Зарделась грозная заря.

И быстрым понеслись потоком

Враги на русские поля.

Пред ними мрачна степь лежит во сне глубоком,

Дымится кровию земля;

И села мирные, и грады в мгле пылают,

И небо заревом оделося вокруг,

Леса дремучие бегущих укрывают,

И праздный в поле ржавит плуг.

Идут — их силе нет препоны,

Всё рушат, всё свергают в прах,

И тени бледные погибших чад Беллоны,

В воздушных съединясь полках,

В могилу мрачную нисходят непрестанно

Иль бродят по лесам в безмолвии ночи...

Но клики раздались!.. идут в дали туманной!—

Звучат кольчуги и мечи!..

Страшись, о рать иноплеменных!

России двинулись сыны;

Восстал и стар и млад; летят на дерзновенных.

Сердца их мщеньем зажжены.

Вострепещи, тиран! уж близок час паденья!

Ты в каждом ратнике узришь богатыря,

Их цель иль победить, иль пасть в пылу сраженья

За Русь, за святость алтаря.

Ретивы кони бранью пышут,

Усеян ратниками дол,

За строем строй течет, все местью, славой дышат.

Восторг во грудь их перешел.

Летят на грозный пир; мечам добычи ищут,

И се — пылает брань; на холмах гром гремит,

В сгущенном воздухе с мечами стрелы свищут,

И брызжет ровь на щит.

Когда стало известно о приезде в лицей Державина, учитель словесности Галич уговорил, даже заставил, Пушкина написать стихи, достойные прочтения пред великим стариком. А за несколько дней до экзамена министр Разумовский потребовал, чтобы при нем провели "репетицию", и там-то Пушкин прочел "Воспоминания в Царском Селе" первый раз.

Итак, гости съезжаются: важные генералы, официальные лица, родственники лицеистов (в их числе Сергей Львович Пушкин)...

"Державина видел я только однажды в жизни, но никогда того не забуду. Это было в 1815 году, на публичном экзамене в Лицее. Как узнали мы, что Державин будет к нам, все мы взволновались. Дельвиг вышел на лестницу, чтоб дождаться его и поцеловать ему руку, руку, написавшую "Водопад". Державин приехал. Он вошел в сени, и Дельвиг услышал, как он спросил у швейцара: "Где, братец, здесь нужник?".

Этот прозаический вопрос разочаровал Дельвига, который отменил свое намерение и возвратился в залу. Дельвиг это рассказывал мне с удивительным простодушием и веселостию. Державин был очень стар. Он был в мундире и в плисовых сапогах. Экзамен наш очень его утомил. Он сидел, подперши голову рукою. Лицо его было бессмысленно, глаза мутны, губы отвислы; портрет его (где представлен он в колпаке и халате) очень похож. Он дремал до тех пор, пока не начался экзамен в русской словесности. Тут он оживился, глаза заблистали; он преобразился весь. Разумеется, читаны были его стихи, разбирались его стихи, поминутно хвалили его стихи. Он слушал с живостию необыкновенной".

О публичном экзамене было заранее объявлено в газете:

"Императорский царскосельский Лицей имеет честь уведомить, что 4 и 8 числа будущего месяца (январь 1815 года) , от 10 часов утра до 3 пополудни, имеет быть в оном публичное испытание воспитанников первого приема, по случаю перевода их из младшего в старший возраст".

Это был экзамен, "смотр" - чему научились за три с лишним года, ибо достигли середины...

Впрочем, дерзкие лицейские мальчишки, еще не перешедшие в "старший возраст", не так уж безоговорочно преклонялись перед личным высоким авторитетом. Конечно, чтили, но разве есть что-либо, над чем не посмеются?

Однажды юный Пушкин заставляет тень давно умершего Фонвизина навестить престарелого собрата Державина:

Совсем немного осталось жить автору "Фелицы", "Водопада", "На смерть князя Мещерского" - человеку, видевшему уже пятое царствование. Своими глазами Преображенский солдат Державин наблюдал свержение и гибель Петра III, а сорок лет спустя поэт и одновременно министр юстиции попытается влиять на юного Александра I.

"Наконец вызвали меня. Я прочел мои "Воспоминания в Царском Селе", стоя в двух шагах от Державина. Я не в силах описать состояние души моей: когда дошел я до стиха, где упоминаю имя Державина, голос мой отроческий зазвенел, а сердце забилось с упоительным восторгом... Не помню, как я кончил свое чтение, не помню, куда убежал. Державин был в восхищении; он меня требовал, хотел обнять... Меня искали, но не нашли..."

Говорили, будто Гаврила Романович воскликнул: "Я не умер!"

После экзамена состоялся торжественный обед, где Разумовский, слышавший стихи Пушкина второй раз, решил сказать нечто приятное отцу поэта и намекнул на то, что дело не в стихах, а в той карьере, которая откроется юному лицеисту.

"Я бы желал, - произносит министр, - однако же образовать сына вашего в прозе".

"Оставьте его поэзии", - с жаром ответил Державин.

Через несколько месяцев Гаврила Романович говорит приехавшему к нему в гости С.Т.Аксакову, что "скоро явится свету второй Державин: это Пушкин, который еще в Лицее перещеголял всех писателей".

Пройдет еще год с небольшим, и лицеисты узнают о смерти Державина.

Тогда-то Дельвиг под свежим впечатлением события сочинит пророческие строки:

Не будет у обоих - ни у Дельвига, ни у Пушкина - державинской старости. Десять лет спустя Пушкин задумается о своем Ленском:

Но пока, в 1815 году, после кратких мгновений грусти у юных лицейских стихотворцев снова ощущение неизбежного счастья, молодой удачи.

И пишутся эпиграммы на чрезмерный аппетит Данзаса...

И вдруг все кидаются на лед, "окрылив железом ноги" (выражение "воспитанника Пушкина" ).

А Яковлев уже не просто паяс , а "паяс 200 номеров", что означает его умение изобразить 200 различных фигур (то есть лиц, зверей, ситуаций): сохранился составленный Матюшкиным список этих фигур, среди которых:

Затем -

Кроме того, Яковлев изображал все и всех:

Под номером 129 мемуарист Матюшкин просит разрешения "пропустить имя": мы понимаем - сам Александр I!

И кто же догадается в ту пору, что шутливейшая эпитафия - акростих Николаю Ржевскому (вероятно, сочинение Илличевского) - это предсказание первой лицейской смерти:

И разве Пушкин не написал незадолго до этого сам себе:

Смерть казалась очень далекой, легкой, нереальной, не то что любовь, близкая и мучительная...

Н.ЕСЬКОВА

Кого благословил старик Державин?

Кто не знает пушкинское двустишие:

Старик Державин нас заметил

Эти строки, как никакие другие, покрытые «хрестоматийным глянцем», бесконечное количество раз цитировались и обыгрывались. Знаменитый эпизод на лицейском экзамене описывался в прозе и в стихах (а также изображался живописно и кинематографически). Вот, например, фрагмент не самого известного стихотворения:

Понятно, отчего
Был Пушкин благонравен,
В тот день, когда его
Благословил Державин.

Всесветно одинок,
Ослаблый и мясистый,
Свой лавровый венок
Он отдал лицеисту.

(Ярослав Смеляков. «Лавровый венок»)

Между тем пушкинские строки содержат одну неясность, большинством не осознаваемую. Почему поэт написал «нас» – во множественном числе? Кого еще, кроме него, благословил « старик Державин»?

Обычный ответ: «Никогда не приходилось об этом задумываться». Но, «задумавшись», начинают высказывать различные предположения. Одно из них: сказав «нас» (вместо «меня» ), Пушкин прибегнул к «формуле скромности». Не выглядит ли своего рода пародией на такое понимание следующий опус «известного людоведа и душелюба» Евгения Сазонова, опубликованный в «Клубе ДС» на 16-й полосе «Литературной газеты» в 1974 году?

Наш путь в искусстве прям и светел,
Но не было такого, чтоб
Старик Державин нас заметил,
Сходя в хрестоматийный гроб.

Да, не сошлись мы с ним по фазам...
К тому же в граде на Неве
Мы в жизни не были ни разу,
Так как прописаны в Москве.

Нет, не написал Пушкин «нас» из скромности...

Приходилось слышать – и не раз, что Пушкин имел в виду, кроме себя, «еще кого-то из лицеистов». Объяснение это не выдерживает критики.

А в одной телепередаче было предложено совсем уж фантастическое истолкование этого «нас». Один из сюжетов программы «Сад культуры» на РТР 8.06.97 был посвящен малоизвестной поэтессе начала XIX в. Анне Буниной, которую, как сказал ведущий, ценил Державин, называвший ее «русской Сафо». И далее, приведя знаменитую строку, ведущий сказал: «Мы привыкли повторять эти слова, относя их к Пушкину, а ведь это самое “нас” относится и к Анне Буниной» (воспроизвожу не дословно). Что ж, оставим эти слова на совести автора...

Между тем необходимость изощряться в изобретении толкований сразу отпадает, стоит только восстановить в памяти начало восьмой главы «Евгения Онегина».

В те дни, когда в садах Лицея
Я безмятежно расцветал,
Читал охотно Апулея,
А Цицерона не читал,
В те дни в таинственных долинах,
Весной, при кликах лебединых,
Близ вод, сиявших в тишине,
Являться муза стала мне.
Моя студенческая келья
Вдруг озарилась: муза в ней
Открыла пир младых затей,
Воспела детские веселья,
И славу нашей старины,
И сердца трепетные сны.
И свет ее с улыбкой встретил;
Успех нас первый окрылил;
Старик Державин нас заметил
И, в гроб сходя, благословил.

Так вот, оказывается, в чем дело: Державин благословил мальчика-Пушкина вместе с его музой, благословил его союз с музой! Таким образом, «нас» означает «меня и музу», «нас с музой».
Это прекрасно сформулировал П.И. Бартенев в биографическом очерке, напечатанном в 1854 г. Приведя рассказ Пушкина о лицейском экзамене, он пишет:

«Сюда-то относятся слова Пушкина о музе своей:
И свет ее с улыбкой встретил.
Успех нас первый окрылил.
Старик Державин нас заметил
И, в гроб сходя, благословил»*.

В продолжении второй строфы, не вошедшей в окончательный текст романа, Пушкина вместе с его музой одобряют еще два старших современника – Дмитриев и Карамзин.

И Дмитрев не был наш хулитель;
И быта русского хранитель,
Скрижаль оставя, нам внимал
И музу робкую ласкал.

И только в окончании строфы, когда речь заходит о Жуковском, появляется единственное число – «мне».

И ты, глубоко вдохновенный
Всего прекрасного певец,
Ты, идол девственных сердец,
Не ты ль, пристрастьем увлеченный,
Не ты ль мне руку подавал
И к славе чистой призывал.

Ясно, что руку можно подать поэту только в «единственном числе», а не вместе с музой!

В третьей и следующих строфах основного текста восьмой главы Пушкин не расстается с музой; он сначала приводит ее «на шум пиров и буйных споров», потом она сопровождает его в скитаниях, «одичав» «в глуши Молдавии печальной», затем является «барышней уездной», и наконец автор приводит ее на светский раут, где «с ревнивой робостью» глядит «на прелести ее степные», пока (в строфе VII) не переключает внимание на появившегося в толпе Онегина.

С началом седьмой строфы связано одно недоразумение.

Ей нравится порядок стройный
Олигархических бесед,
И холод гордости спокойной,
И эта смесь чинов и лет.

Вспомним еще, как по-свойски обращается Пушкин со своей музой в другом произведении, написанном той же знаменитой Болдинской осенью 1830 года:

Усядься, муза: ручки в рукава,
Под лавку ножки! не вертись, резвушка!

(«Домик в Коломне»)

В заключение – еще об одном поэтическом отклике на знаменитое «благословение». Стихотворение Давида Самойлова «Старик Державин» начинается так:

Рукоположения в поэты
Мы не знали. И старик Державин
Нас не заметил, не благословил.
В эту пору мы держали
Оборону под деревней Лодвой.
На земле холодной и болотной
С пулеметом я лежал своим.

Здесь, конечно, совсем другое «мы»: оно относится к поколению поэтов, чья юность совпала с годами войны. Но как сам автор ощущал соотношение своего «нас» с пушкинским? К сожалению, этого уже не узнать...

(Из кн.: Хорошо ли мы знаем Пушкина? М.: Русские словари, 1999)