Социалистическая революция под руководством Владимира Ленина 1917 года — это революция, которая изменила жизни разных народов и стала для них прибежищем, лидером для народов и тех, кто хотел, чтобы их жизнь изменилась. Революции, перевороты, демонстрации и протесты происходили во всем мире. В каждой стране существовали тайные и открытые партии, политические течения и политические группы, которые клялись в верности идее о революции. Многие сторонники и сочувствующие революции не вели борьбу между собой, а боролись единым фронтом, скрываясь от тех, кто не соглашался с подобной идеей. Но каждый из них говорил, что именно он самый преданный приверженец ценностям, выбранному пути и первый, кто понял суть революции.

Так возникла доктрина революционеров, реформаторов и новаторов во всем мире.

Я думаю, что эти народы твердо верили в то, что революция — это единственный способ получить достойную жизнь, и никакими другими средствами невозможно достичь этой цели так быстро. Так что революции удалось взять под контроль одну треть мира, другую треть поставить на грани контроля, а в последней трети начать революцию, которая для меня не закончилась в ХХ веке. Весь мир живет в условиях социалистического строя, это то, о чем думают, что видят и то, во что верят многие из идеологов и пионеров социализма. И в этом нет никаких сомнений.

Контекст

Истинная цель революции 1917 года

AgoraVox 25.08.2017

В России Ленин превращается в аттракцион

La Croix 28.08.2017

Этот юбилей достоин глубокого траура

Aftenposten 28.08.2017 В то время я читал то, что предлагали идеологи и лидеры социализма — о великих достижениях социализма и его неизбежной победе. Конечно, я верил в это и поэтому не доверял никаким словам оппозиции, выступающей против этих положений. Я даже высмеял аргументы некоторых людей, которые говорили о том, что в социалистическом лагере, особенно в Советском Союзе, произойдет крупный крах. Я сказал, что это слухи, которые распространяет американская разведка и враги социалистических режимов.

Прошли дни и громкий крах, так называемого, социалистического лагеря стал неожиданностью для многих последователей социалистической доктрины. Это был сильнейший шок, который застыл в их умах и не позволил им двигаться и думать. Таким образом, те, кто предсказывал крах социалистического лагеря оказались правы, а все остальные лгали.

Я не хочу, чтобы народ России приветствовал Социалистическую революцию в 1917 году с такой неописуемой радостью. Он потерял рассудок и контроль над своими действиями, напав на дворец королевской семьи и убив всех ее членов и людей, кто были с ними.

Вот что случилось с правящей семьей в Ираке после революции в июле 1958 года. Тогда люди, полные радости, вышли из своих домов, разыскивая лидеров прежнего режима. Они вытащили их на улицы, убили и повесили их тела.

Спустя сто лет после Социалистической революции в России, русские испытывают горе, угрызения совести и хотят искупить свои грехи за убийство правящей семьи. Тысячи россиян прошли в крестном ходе в годовщину гибели царской семьи. Церковь причислила царскую семью к лику святых.

Они игнорировали Октябрьскую революцию и радостные торжества более 75 лет, поскольку были озабочены убийством правящей семьи, произошедшим в тот день. Русские находились в состоянии глубокого раскаяния и печали, говоря: «Если бы у нас не было революции, то мы бы не убили правящую семью».

Но они смотрели на революцию и ее лидера — Ленина. Совершенно случайно полиция увидела Ленина бедным и пьяным, поэтому легко позволила ему пройти в ту ночь, что изменило ход истории.

Какие уроки мы вынесли из так называемых старых и современных переворотов, особенно из Октябрьской социалистической революции?

Жизнь движется вперед независимо от обстоятельств, а сторонники и противники этого не имеют к ней никакого отношения.

Говорят, что революции переносят общество из одного состояния в другое, но это является фатальной ошибкой. Руководители этих революций и переворотов навязывают людям свои ценности и миропонимание силой и, таким образом, процветает хаос и неудачи. И это то, что произошло во всех старых и современных революциях и переворотах в мире.

Кроме того было доказано, что человек никогда не доволен одной идеологией, одним правителем или одной партией, какой бы ни была эта идеология, правитель и партия. Но, строительство новой жизни и счастье для человека — это конечный результат всех идей и мнений в мировом сообществе.

Для этого необходимо открыть двери для всех мнений, идей и направлений и позволить им абсолютно свободно взаимодействовать друг с другом и, естественно, в результате этого взаимодействия возникнут новые идеи. Эти новые идеи, которые родятся, будут теми самыми идеями, которые построят лучшую жизнь, сделают человека счастливым.

Задача каждого человека, который любит жизнь и людей, не позволить различным идеям конфликтовать друг с другом, тем самым разрушая жизни и принося страдания, а заставить их взаимодействовать друг с другом.

Материалы ИноСМИ содержат оценки исключительно зарубежных СМИ и не отражают позицию редакции ИноСМИ.

Уровень жизни российских рабочих и крестьян в предреволюционные годы отнюдь не падал, как принято считать

Статистика, как известно, знает все. В том числе и про социально-экономическую ситуацию в России накануне революции 1917 года. Вот только не каждый исследователь способен, глубоко вникнув в бесчисленные колонки мертвых цифр, увидеть за ними живые, драматичные реалии переломной эпохи.

Профессор Санкт-Петербургского университета Борис Николаевич Миронов - из лучших российских историков, умеющих видеть и анализировать. Автор недавно опубликованной трехтомной монографии "Российская империя: от традиции к модерну" специально для этого номера "Родины" предложил интереснейшие статистические выкладки.

Цифры говорят сами за себя вдумчивому читателю...

Зарплаты

Во время любой войны происходит снижение уровня жизни. Однако во время Первой мировой войны, вплоть до февральских революционных событий 1917 г., понижение благосостояния можно считать умеренным. Не столь существенно, как принято думать, уменьшилась реальная зарплата рабочих. В 1914-1916 гг., по расчетам выдающегося русского экономиста и общественного деятеля С.Н. Прокоповича, она выросла на 9% и только с 1917 г. стала снижаться. С точки же зрения С.Г. Струмилина, реальная зарплата стала снижаться с 1914 г., но и в этом случае в 1916 г. она была лишь на 9% ниже, чем в 1913 г., зато за один революционный 1917 год упала на 10%.

Катастрофическое падение зарплаты произошло после прихода к власти большевиков, в 1918 г. (табл. 1, 2).

Причина расхождений в оценках Прокоповича и Струмилина состоит в следующем: первый более полно учитывал кроме зарплаты пайки, расходы предпринимателей на жилище, страхование и медицинскую помощь, составлявшие довольно значительную величину - 8,3% денежной платы.

Экономика

Спад промышленного производства был незначительным - по самым пессимистическим оценкам в 1915-1916 гг. - лишь 4% (в 1917 г. - на 20%). ЦСУ зафиксировало для 1915-1916 гг. даже рост производства на 16% (в 1917 г. спад - на 39,6%).

Производительность труда за 1914-1916 гг. увеличилась на треть (31,6%). По самым пессимистическим оценкам, снижение реальной зарплаты к началу 1917 г. составило лишь 9%, а по оптимистическим - она увеличилась на 9%.

Материальное положение деревни было стабильным благодаря хорошим урожаям и помощи государства семьям, которые послали своих работников на войну. Главная причина этого состояла в рекордном сборе зерновых в 1914-1917 гг., который в общероссийском масштабе вполне удовлетворял спрос населения.

Возросшее потребление армии компенсировалось запрещением экспорта, поглощавшего в мирное время свыше 20% сбора хлебов.

Продовольствие

Во время войны материальное положение российского населения было гораздо лучше, чем во всех воюющих странах, в особенности в Германии. Там карточная система на хлеб была введена в январе 1915 г., постепенно распространена на всю страну и на все важнейшие продукты питания. Городская норма выдачи хлеба по карточкам на человека в день составляла в 1916 г. 200-225 г., в 1917 г. - 170 г. Немецкие нормы хлеба напоминают ленинградскую блокаду, когда на человека в сутки выдавалось 125-250 г.

В России карточная система возникла только летом 1916 г. В провинциальных городах нормированию подлежали только сахар и хлеб, причем по нормам в несколько раз большим, чем в Германии. В Москве карточная система на хлеб была введена только 6 марта 1917 г. В Петрограде накануне февральских событий хлеба выдавалось в день на человека полтора фунта (615 г.), рабочим - 2 фунта (820 г.) - в 3,6-4,8 раза больше, чем в Германии.

При этом в 1916 г. число стачечников на 1000 человек работающего населения в Германии было в 69 раз меньше, чем в России.

Вклады

Вклады населения в сберегательные кассы - главный банк страны для широких слоев населения - во время войны тоже говорят многое об уровне жизни населения. К 1 января 1917 г. число вкладчиков увеличилось в 1,5 раза, а сумма вкладов с учетом инфляции - на треть.

Число вкладчиков - 12,7 млн. И это не буржуазия и помещики - купцов и предпринимателей во всей империи насчитывалось лишь около 120 тыс., помещиков - около 100 тыс.

Вкладчики состояли на 30% из крестьян, на 12% из мещан, на 13% из рабочих, т.е. на 55% из трудящихся. (табл. 3).

Преступность

Уровень преступности в годы войны снизился на 26% (табл. 4).

В 1914-1916 гг., если судить по числу возникших следствий на 100 тыс. населения в восьми судебных округах, преступность была примерно на 26 процентных пунктов ниже, чем в 1911-1913 гг., в том числе в деревне - на 29, а в городе - на 6. В целом по стране снизилась частота совершения всех видов преступлений, а в городе незначительно (на 5 пунктов) возросло лишь число краж (на 100 тыс. населения). Вряд ли столь существенное уменьшение преступности можно объяснить только уходом миллионов здоровых мужчин в армию, ибо упала преступность женщин и детей, не подлежавших мобилизации.

Показательно существенное (на 34 пункта) сокращение числа государственных преступлений. В 1916 г. обнаружился небольшой рост преступности по сравнению с 1915 г. (в целом - на 12 пунктов, в деревне - на 11, а в городе - на 19 пунктов) за счет главным образом краж, разбоев и грабежей. Но уровень 1913 г. превзойти все равно не удалось: в 1916 г. в целом по стране преступность была 24 пункта ниже, в деревне - на 28, а в городе - на 3 пункта ниже, чем в 1913 г. И это при том, что за время войны, к лету 1916 г. под влиянием массовых переселений призывавшихся в армию крестьян в города, доля городского населения увеличилась с 15,3% до 17,4%, или на 2,1%.

Самоубийства

Коэффициент самоубийств упал в 3 раза.

По уровню самоубийств в пореформенное время Россия занимала предпоследнее место в Европе. С 1870 по 1910 г. коэффициент самоубийств изменялся циклически при общей повышательной тенденции; пик приходился на 1891-1895 гг., затем произошло снижение. Важно отметить, что суицидальность росла только среди горожан, в то время как в деревне после незначительного подъема в 1880-х - первой половине 1890-х гг. она понизилась и в начале ХХ в. вернулась к уровню 1819-1825 гг. В годы Первой русской революции 1905-1906 гг. коэффициент самоубийств понизился и стал расти только с 1907 г., после ее окончания, достигнув максимума к 1913 г. (табл. 5).

Во время Первой мировой войны, если судить по Петрограду, Москве и Одессе, коэффициент самоубийств снизился в 2,8-3 раза, а с 1918 г. стал расти и в целом по стране в 1923-1926 гг. превзошел довоенный уровень в 1,5 раза (5,6 против 3,7 на 100 тыс.).

Для сравнения, в 1989 г. коэффициент самоубийств в Российской Федерации был в 5,9 раза выше, чем в 1912 г. (25,8 на 100 тыс.), в 1994 г. - в 9,5 раза (41,8 на 100 тыс.), в 2008-2009 г. - в 6,6 раза (29 на 100 тыс.).

Борис Миронов, доктор исторических наук, "РГ"

____________________
Нашли ошибку или опечатку в тексте выше? Выделите слово или фразу с ошибкой и нажмите Shift + Enter или .

« Жизнь стала сплош­ным приклю­че­нием на необи­та­е­мом острове, сплош­ной борь­бой за суще­ство­ва­ние, забо­той об одежде, пище и топке».

Так описы­вала жизнь после рево­лю­ции в своем днев­нике за 1919–1921 гг. выпуск­ница Высших женских курсов, дочь воро­неж­ского учителя Зина­ида Дени­сьев­ская. Тот же мотив изоля­ции, внезап­ной оторван­но­сти от привыч­ной жизни звучит и в воспо­ми­на­ниях Нины Бербе­ро­вой, отец кото­рой был круп­ным мини­стер­ским чинов­ни­ком из Петер­бурга: «Я вполне отчёт­ливо созна­вала, что от меня оста­лись клочья, и от России - тот неболь­шой кусок, где мы сейчас жили, без возмож­но­сти свида­ния или пере­писки с теми, кто жил по другую сторону фронта граж­дан­ской войны» .

Нине было шест­на­дцать лет, когда рево­лю­ци­он­ная волна смыла её за борт преж­него суще­ство­ва­ния и выбро­сила на неиз­вест­ный берег. На этом же берегу оказа­лись многие из тех, кому совет­ская власть дала обозна­че­ние «бывшие люди». В эту кате­го­рию попали аристо­краты, дворяне, офицеры Белой армии, духо­вен­ство, купцы, промыш­лен­ники, чинов­ники монар­хи­че­ского аппа­рата и ряд других соци­аль­ных групп. Всех этих людей ждала холод­ная, жесто­кая terra incognita - непри­вет­ли­вая тьма, в кото­рой прихо­ди­лось проди­раться наощупь и добы­вать пропи­та­ние своими руками. Преж­ние знания, преж­ние навыки в одно­ча­сье стали беспо­лез­ным бага­жом, от кото­рого нужно было как можно скорее изба­виться - чтобы выжить.

« Чему меня учили? Меня не учили, как доста­вать себе пропи­та­ние, как проби­ваться локтями в очере­дях за пайкой и ложкой, за кото­рую надо было давать залог; меня не учили ничему полез­ному: я не умела ни шить валенки, ни вычё­сы­вать вшей из детских голов, ни печь пироги из карто­фель­ной шелухи» . И Нина, и Зина­ида, и тысячи других дево­чек, деву­шек и женщин в одно­ча­сье оказа­лись «бывшими» и дочерьми «бывших» отцов - «бывших» поме­щи­ков, учите­лей, врачей, писа­те­лей, юристов, купцов, акте­ров, меце­на­тов, чинов­ни­ков, многих из кото­рых новая жизнь сделала «совер­шенно прозрач­ными, с глубоко запав­шими глазами и тяже­лым запа­хом».

Нина Бербе­рова

Что же пред­став­лял собой этот остров, насе­лён­ный «бывшими»? Как рево­лю­ци­он­ные собы­тия, граж­дан­ская война и смена власти изме­нили (точнее сказать, иско­рё­жили) быто­вые усло­вия жизни женщин «неже­ла­тель­ного» проис­хож­де­ния? Как и где они жили (точнее сказать, выжи­вали) в новом «царстве - голод­ных, зябну­щих, боль­ных и умира­ю­щих людей», кото­рое пришло на смену преж­ней монар­хии? Как они чувство­вали себя в мире, где места для них уже не было - и, глав­ное, что они сами гово­рили об этом?

Рево­лю­ция принесла с собой тоталь­ный хаос, в кото­рый всё больше и больше погру­жа­лись города. Отклю­чи­лась теле­фон­ная связь, нача­лись проблемы с транс­пор­том: редкие трам­ваи были пере­пол­нены, извоз­чика можно было достать только за боль­шие деньги. Закры­ва­лись или пусто­вали аптеки, лавки и мага­зины, заводы и пред­при­я­тия. Зина­ида Гиппиус назвала Петер­бург моги­лой, процесс разло­же­ния в кото­рой неиз­бежно идет всё дальше и дальше. Многие очевидцы писали о жизнь после рево­лю­ции схожими словами: как о загни­ва­ю­щем, боль­ном поту­сто­рон­нем мире, напол­нен­ном людьми-тенями, бесцельно бродя­щими в холод­ном аду неиз­вест­но­сти.

Зина­ида Гиппиус

Нина Бербе­рова, 1917 год:

« Трудно и печально отры­ваться в эти годы (шест­на­дцать лет) от того, с чем сжился: оборвать дружбу, бросить книги, бросить город, красота и вели­чие кото­рого в послед­ние месяцы начали помра­чаться от разби­тых окон, зако­ло­чен­ных лавок, повер­жен­ных памят­ни­ков, снятых дверей и длин­ных угрю­мых очере­дей».

Софья Кларк, родствен­ница Саввы Мамон­това, 1917 год:

« Тишина в городе была гробо­вая. Всё закрыто. Ни банков, ни мага­зи­нов, и денег не было, чтобы купить что-нибудь. Буду­щее было совсем неиз­вестно. Иногда каза­лось, что „чем хуже, тем лучше“, что боль­ше­вики долго не продер­жатся у власти. Кончи­лись буржу­аз­ные газеты: Русское Слово, Русские Ведо­мо­сти. Выхо­дили только изве­стия Совета Рабо­чих Депу­та­тов. Но изве­стий в них было мало. Насту­пал голод и холод, отоп­ле­ния не было. У нас, к счастью, во дворе были сложены дрова, но на боль­шой дом их не могло хватить на долго. По вече­рам было страшно выхо­дить. В темноте оста­нав­ли­вали, снимали пальто».

Елена Дулова, дочь князя Г.Н. Дулова, скри­пача и профес­сора Москов­ской консер­ва­то­рии, о феврале 1919 года:

« Москва пото­нула в сугро­бах… Посре­дине улиц тихо брели худые, измож­ден­ные люди… Трам­ваи не ходили».

Зина­ида Дени­сьев­ская, март 1922 года:

« Устала я. И странно мне от Смерти вернуться к жизни. Я не знаю хоро­шенько, стоит ли к ней возвра­щаться. Есть что-то непе­ре­но­симо урод­ли­вое, безоб­раз­ное в общей атмо­сфере жизни, именно русской тепе­реш­ней, - в этих худых, голод­ных людях, теря­ю­щих облик чело­ве­че­ский, в этих разгу­лах стра­стей - наживы, кутежа и разврата мень­шин­ства, в этом болоте безгра­мот­но­сти, неве­же­ства, дикого эгоизма, глупо­сти воров­ства и т.д.».

Одной из глав­ных проблем стал холод. Когда запасы дров кончи­лись, каждое полено, каждая щепка стала на вес золота. Темпе­ра­тура в квар­ти­рах дохо­дила до мину­со­вой. Боль­ницы не отап­ли­ва­лись. Прогреть обле­де­нев­шие комнаты было крайне сложно: расто­пить печь или чугунку стоило боль­шого труда. На дрова распи­ли­вали мебель, жгли книги. Тепло стало роско­шью, доступ­ной немно­гим.

« Голод и холод душев­ный и физи­че­ский».

« Холод и холод. Страх перед междо­усоб­ной войной, перед поте­рей близ­ких…»

« Жизнь - стала топкой печей, приго­тов­ле­нием еды и почин­кой белья… Борь­бой с холо­дом…»

« Я уже поняла, что холод тяже­лее голода. Голод и холод вместе - ничто перед духов­ным стра­да­нием».

« В городе - неопре­де­лён­ное настро­е­ние. Все погло­щены мыслью о топке и о продук­тах».

В этой ситу­а­ции соблю­дать простей­шие правила личной гиги­ены было крайне сложно. Надежда Мандель­штам вспо­ми­нает, какие усилия нужно было прила­гать для того, чтобы «помыться в огром­ном городе, где первым делом уничто­жили все ванные комнаты. Мы мылись, стоя на одной ноге и сунув другую под кран с холод­ной водой». Обще­ствен­ные бани закры­лись из-за недо­статка топлива. «…В промёрз­ших квар­ти­рах промер­зал водо­про­вод и кана­ли­за­ция. Убор­ные пред­став­ляли собой страш­ные клоаки. Пред­ла­га­лось всем граж­да­нам проли­вать их кипят­ком. В конце концов, полу­чи­лось так, что помойки превра­ти­лись в обще­ствен­ные убор­ные» .

Поэтесса Вера Инбер вспо­ми­нала:

« В те годы мне было очень плохо: я совер­шенно пере­стала пони­мать для чего я живу, и что будет дальше. Кроме всего прочего, ещё не на что было жить. Вещи из дому выте­кали неудер­жимо, как вода, мы пита­лись сначала портье­рами, скатер­тями, нако­нец роялем».

В новом - но не дивном - мире торговля стала одним из основ­ных спосо­бов пропи­та­ния. Край­няя нужна застав­ляла прода­вать всё до нитки. «Есть что-то надо», «не на что было жить», «есть почти нечего». На рынок «выте­кало» всё: укра­ше­ния, одежда и обувь, книги и картины, мебель и зана­вески, ковры и скрипки, столо­вое серебро и сервизы. Бережно храни­мые фамиль­ные драго­цен­но­сти в тяже­лых усло­виях суще­ство­ва­ния стано­ви­лись просто вещами, кото­рые можно было продать или обме­нять на еду. Перед лицом голода пред­меты из прошлой жизни теряли смысл и былую значи­мость. Книги и краси­вая доро­гая мебель превра­ща­лись в дрова для топки квар­тиры, золото и серебро - в пшено и карто­фель. Любовь Менде­ле­ева в борьбе «за хлеб насущ­ный» и для того, чтобы прокор­мить Алек­сандра Блока, заня­того служ­бой рево­лю­ции, не пожа­лела ни пяти сунду­ков своего актёр­ского гарде­роба, ни «тщатель­ную подо­бран­ной коллек­ции старин­ных плат­ков и шалей», ни «обожа­е­мой» нитки жемчуга. «Сего­дня прода­вала на Смолен­ском рынке бабуш­кин (со стороны мамы) брас­лет - един­ствен­ная уцелев­шая у меня вещица… Мне не жаль было её, как вообще не жаль ничего из наших обыва­тель­ских скар­бов. Но смер­тельно надо­ело посто­янно нуждаться», - пишет Мария Бело­цве­това, жена поэта и антро­по­софа Н.Н. Бело­цве­това, в эмигра­ции руко­во­див­шая русской антро­по­соф­ской груп­пой в Берлине.

Барри­кады у Леон­тьев­ского пере­улка

Т.М. Карди­на­лов­ская вспо­ми­нает, как после рево­лю­ции пришлось обме­нять на хлеб и молоко ордена отца, - офицера, к тому времени уже погиб­шего на фронте - в том числе, Орден Белого Орла, «наивыс­ший орден в царской армии». Бело­цве­това расска­зы­вает об артистке театра Корша Марты­но­вой: «Бедная старушка принуж­дена прода­вать, менять на картошку и хлеб подне­сен­ные ей при цветах и подар­ках ленты… В каком госу­дар­стве проис­хо­дило нечто подоб­ное?!..».

« У бабушки были уникаль­ные вещи, сереб­ря­ные, фамиль­ные. Неко­то­рые - золо­тые. Фамиль­ные укра­ше­ния, ожере­лья, брас­леты. Столо­вое серебро и столо­вое стекло, изго­тов­лен­ное в Италии бог знает в каком веке. Тончай­шее. Дунешь - разле­тится. Тронешь его - поёт. Оно пере­хо­дило из поко­ле­ния в поко­ле­ние. Всё это храни­лось в длин­ных боль­ших короб­ках, выло­жен­ных внутри барха­том. Бабушка зана­ве­ши­вала окна, чтобы снаружи ничего не было видно, и тогда только откры­вала эти коробки», - пишет о своём детстве Марина Дурново, внучка князя Голи­цина. Все эти вещи - всё, что оста­ва­лось «краси­вое или доро­гое» - её бабушка посте­пенно прода­вала в иностран­ных посоль­ствах. «И на выру­чен­ные деньги прино­сила домой кушать, еду, потому что нам не на что было жить».

Суха­рев­ский рынок в Москве во время граж­дан­ской войны

Вот что вспо­ми­нает Раиса Монас, проис­хо­див­шая из еврей­ской купе­че­ской семьи (её отцу принад­ле­жала гости­ница в Минске), о ситу­а­ции в после­ре­во­лю­ци­он­ной Одессе, где она оказа­лась после бегства из родного города:

« С прихо­дом боль­ше­ви­ков продо­воль­ствен­ное поло­же­ние резко ухуд­ши­лось, помню один период, когда мы ели только куку­рузу и поми­доры. Финан­со­вое поло­же­ние было чрез­вы­чайно слож­ное: „керенки“, бывшие ещё в ходу при белых, сразу исчезли, чёрный рынок процве­тал, и т.к. совет­ские рубли ничего не стоили, все прода­вали ещё имею­щу­юся иностран­ную валюту, чтобы иметь возмож­ность каждый день поку­пать продо­воль­ствие. Ману­фак­тура тоже исчезла: весной 1921 г., когда я кончала гимна­зию, мне сшили платье из простыни…».

К слову, простыня была не самым экзо­тич­ным мате­ри­а­лом, из кото­рого в то время прихо­ди­лось шить одежду. Платья масте­рили даже из марли для пере­вя­зок, бельё - из аптеч­ной кальки, на юбки пере­кра­и­вали отцов­ские брюки. В тоталь­ной нищете, в ситу­а­ции, когда весь гарде­роб до нитки - в прямом смысле - был продан, на долю женщин оста­ва­лись лишь обноски и мечты о такой роскоши, как чулки и хоро­шие туфли. «Если нам попа­дала в руки тряпка, тут же разыг­ры­ва­лось необуз­дан­ное вооб­ра­же­ние, как бы из неё, вожде­лен­ной, сделать нечто прекрас­ное и годное на все случаи жизни», - вспо­ми­нает Надежда Мандель­штам. «У меня было всего-навсего два платья с собою, одно из них назы­ва­лось парад­ное, так как я его наде­вала редко и только в парад­ных случаях, а второе состо­яло из кофточки и чёрной бархат­ной юбки, именно той, кото­рую Катя-коров­ница украла у меня в первые дни рево­лю­ции, а потом вернула. От долгой и посто­ян­ной носки мате­рия на коле­нях стала проти­раться, и в этих местах бархат поры­жел», - пишет Матильда Кшесин­ская, прима-бале­рина Импе­ра­тор­ских теат­ров, в прошлом - обла­да­тель­ница двух гарде­роб­ных комнат.

Торго­вать нужно было посто­янно - прожить на выру­чен­ные деньги при стре­ми­тельно расту­щих ценах обычно удава­лось недолго. «У меня опухли ноги и уже завтра, если не случится чего-либо непред­ви­денно-удач­ного, придётся идти на Смолен­ский торго­вать…», - жалу­ется своему днев­нику Мария Бело­цве­това. Как заме­чает А.А. Саль­ни­кова, «торговля и обмен вещей на толкуч­ках заво­е­вы­вают особое место в жизни дево­чек в это страш­ное время». В памяти Елены Дуло­вой 1918–1919 годы оста­лись как «самый кошмар­ный период в четы­рёх­лет­нем голоде». Малень­кая девочка каждый день бегала наве­щать маму в боль­нице - боси­ком. Зимние вещи пришлось продать соседу, чтобы купить на них на Смолен­ском рынке яблоки, манную крупу и молоко для боль­ной матери.

Послед­ствия боёв в Москве

Зина­ида Гиппиус, блиста­тель­ная и экстра­ва­гант­ная поэтесса, царица петер­бург­ских лите­ра­тур­ных сало­нов, пози­ро­вав­шая Баксту и Репину, вынуж­дена была прода­вать всё, вплоть до старой обуви: «Не дают полторы тысячи, - малы. Отдала задё­шево. Есть-то надо». Но торговля плохо дава­лась Зина­иде Нико­ла­евне, как и многим из «бывших»: «не умею, плохо идет продажа». Сложно приоб­щиться к коммер­ции тем, кто был воспи­тан по-другому и для другого. Однако зача­стую иного способа достать деньги просто не было. Навыки, полу­чен­ные в прошлой жизни, кото­рые могли приго­диться (напри­мер, коррек­тура), прино­сили ничтож­ный доход: «Над каким-то фран­цуз­ским рома­ном, пере­ве­дён­ным голод­ной барыш­ней, 14 ночей проси­дела. На копе­ечку эту (за 14 ночей я полу­чила около тысячи лени­нок, полдня жизни) не раску­тишься. Выгод­нее продать старые штаны».

К тому же, ситу­а­ция ослож­ня­лась пери­о­ди­че­скими запре­тами воль­ной торговли, обла­вами, стрель­бой и убий­ствами на рынках. Эти обсто­я­тель­ства способ­ство­вали расцвету неле­галь­ной торговли и спеку­ля­ции. Вот как эти собы­тия описы­вает Зина­ида Гиппиус:

« Терро­ри­сти­че­ские налеты на рынки, со стрель­бой и смер­то­убий­ством, конча­лись просто разграб­ле­нием продо­воль­ствия в пользу отряда, кото­рый совер­шал налёт. Продо­воль­ствия, прежде всего, но так как нет вещи, кото­рой нельзя встре­тить на рынке, - то заби­ра­лось и осталь­ное, - старые онучи, ручки от дверей, драные штаны, брон­зо­вые подсвеч­ники, древ­нее бархат­ное еван­ге­лие, выкра­ден­ное из какого-нибудь книго­хра­ни­лища, дамские рубашки, обивка мебели… Мебель тоже счита­лась собствен­но­стью госу­дар­ства, а так как под полой дивана тащить нельзя, то люди сдирали обивку и норо­вили сбыть ее хоть за полфунта соло­мен­ного хлеба…».

В ситу­а­ции край­ней нужды расста­ва­лись даже с пред­ме­тами искус­ства, отда­вали за бесце­нок картины, руко­писи и старин­ные книж­ные изда­ния, китай­ский фарфор, вазы и эмали, имев­шие колос­саль­ную стои­мость. Софья Кларк, проис­хо­див­шая из очень состо­я­тель­ной семьи, в своих воспо­ми­на­ниях пишет, что в голод­ные рево­лю­ци­он­ные годы пришлось продать порт­реты её тети Маши и матери, напи­сан­ные Серо­вым, кото­рый жил в детстве у их дяди, Саввы Мамон­това. Кроме того, семье Марии Кларк принад­ле­жали работы других знаме­ни­тых масте­ров: этюд Сури­кова (нищего к картине «Боярыня Моро­зова»), север­ный пейзаж Рериха. Эти картины оста­лись в дачном особ­няке, кото­рый после бегства хозяев занял детский дом, спустя непро­дол­жи­тель­ное время сгорев­ший дотла. Лиля Брик в «голод­ные дни» продала свой «огром­ный, больше нату­раль­ной вели­чины» порт­рет кисти Бориса Григо­рьева, одного из самых доро­гих худож­ни­ков русского аван­гарда. «Лиля в разливе» - так назы­вал этот порт­рет Влади­мир Маяков­ский. Также Брик вспо­ми­нает, как в 1919 году она от руки пере­пи­сала «Флейту-позво­ноч­ник», поэму Маяков­ского; он нари­со­вал к ней обложку и продал в каком-то мага­зине. Благо­даря этому они обедали целых два дня.

«Флейта позво­ноч­ника. Соч. Маяков­ского. Посвя­ща­ется Л.Ю. Брик. Пере­пи­сала Л.Ю. Брик. Разри­со­вал Маяков­ский». 1919 год.

Кроме того, имуще­ство могли рекви­зи­ро­вать, забрать при обыске или просто украсть. Графиня В.Н. Бобрин­ская, состо­яв­шая в город­ской управе Пяти­гор­ска, так описы­вает пове­де­ние новой власти в январе 1919 года:

« Банда этих граби­те­лей под пред­ло­гом обыс­ков врыва­ется в дома, и захва­ты­вает всё что ей попа­да­ется на глаза, - иногда это поборы день­гами, иногда золо­том и драго­цен­но­стями, иногда бельем и носиль­ным платьем, посу­дой - даже мебе­лью. Грабежи сопро­вож­да­ются часто наси­лием; бывало до 7–8 втор­же­ний этих банд в одну и ту же квар­тиру в один и тот же день».

Монас вспо­ми­нает рекви­зи­цию:

« Несколько раз в месяц чеки­сты прихо­дили и обыс­ки­вали квар­тиру: искали золото, драго­цен­но­сти, иностран­ную валюту. Одна­жды они ворва­лись среди бела дня: на обеден­ном столе была приго­тов­лена валюта для продажи; у тётки были хоро­шие рефлексы, она бросила шубу поверх денег и они не дога­да­лись её поднять. В другой раз искали чуть ли не целую ночь, всё распо­тро­шили, а у кошки в это время роди­лись котята, и всё было запря­тано под её подуш­кой - тоже ушли ни с чем».

Разгром­лен­ная квар­тира. 1917 год.

Гиппиус же описы­вает обыски в её доме:

« Куча баб в плат­ках (новые сыщицы-комму­нистки) инте­ре­со­ва­лись больше содер­жи­мым моих шкафов. Шепта­лись. В то время мы только что начи­нали продажу, и бабы явно были недо­вольны, что шкаф не пуст».

« Когда я вошла в свой дом, то меня сразу объял ужас, во что его успели превра­тить: чудная мрамор­ная лест­ница, веду­щая к вести­бюлю и покры­тая крас­ным ковром, была зава­лена книгами, среди кото­рых копо­ши­лись какие-то женщины. Когда я стала поды­маться, эти женщины наки­ну­лись на меня, что я хожу по их книгам. <…> Мне пред­ло­жили потом подняться в мою спальню, но это было просто ужасно, что я увидела: чудный ковёр, специ­ально мною зака­зан­ный в Париже, весь был залит черни­лами, вся мебель была выне­сена в нижний этаж, из чудного шкапа была вырвана с петлями дверь, все полки вынуты, и там стояли ружья, я поспе­шила выйти, слиш­ком тяжело было смот­реть на это варвар­ство. В моей убор­ной ванна-бассейн была напол­нена окур­ками», - в таком виде оказался особ­няк Кшесин­ской в стиле модерн, кото­рый был захва­чен боль­ше­ви­ками вскоре после Февраль­ской рево­лю­ции. Софья Кларк так описы­вает свою дачу в Наро-Фомин­ском, кото­рую она увидела спустя много лет после рево­лю­ции, в 1961 году: «На месте белого дома были огороды. Но флигель, кухня, дома куче­ров, садов­ника, прачек и осталь­ные службы стоят и до сих пор. Весь парк был сруб­лен, веро­ятно во время войны (теперь дере­вья снова выросли), старые дорожки ещё видны. Река Нара обме­лела, часовни в конце парка, на месте битвы 1812 года пропали. Там прохо­дит боль­шое шоссе».

Удар снаряда в квар­тиру у Никит­ских ворот. 1917 год.

Новой власти всего за несколько лет в полной мере удалось вопло­тить в жизнь свой глав­ный рево­лю­ци­он­ный лозунг, а именно - сделать всех людей равными. Аристо­кратки и кухарки, актрисы и прачки, фрей­лины и крестьянки - все они вдруг оказа­лись в схожих усло­виях. Это было равен­ство «разде­тых людей, равен­ство нищих». В одно­ча­сье канули в прошлое отбив­ные котлеты и гастро­но­ми­че­ские мага­зины с мрамор­ными прилав­ками, крах­маль­ные ворот­нички и бело­снеж­ные фартуки, шикар­ные особ­няки со штатом прислуги, «прелест­ными» убор­ными и элек­три­че­ством, простор­ные квар­тиры с израз­цо­выми печами и горя­чей водой.

« …Выставки картин, гром­кие премьеры в теат­рах и скан­даль­ные процессы на суде, покупки картин, увле­че­ние стари­ной, поездки на всю ночь в „Самар­канд“, к цыга­нам» - всё это стало казаться волшеб­ными сказ­ками, эфемер­ной мечтой, сном - «сном о забы­той жизни». А в реаль­но­сти был сырой хлеб с соло­мой и глиной в четверть фунта в день, крапив­ные щи и морков­ный чай, «столовки» с перло­вой кашей и стрельба на улицах, обле­де­нев­шие комнаты с зелё­ными от сыро­сти стенами и жестя­ными лампоч­ками, комму­наль­ные квар­тиры с клопами и тара­ка­нами, - голод, стра­да­ния и посто­ян­ный страх. Стира­лись границы, рвались связи, исче­зали ориен­тиры. Поэтессы прода­вали старые башмаки; актрисы плакали над своими распух­шими и загру­бев­шими руками; девушки в коти­ко­вых полу­пальто и шляп­ках махали кирками, отбы­вая снего­вую повин­ность.

Обита­те­лей «острова бывших», тех дево­чек, деву­шек и женщин, о кото­рых шла речь, ждала разная судьба. Кому-то удалось эмигри­ро­вать из Совет­ского Союза и дожить до глубо­кой старо­сти, кто-то умер от голода, кто-то сумел влиться в совет­скую действи­тель­ность и стать частью нового мира. Однако в те «страш­ные дни», о кото­рых идёт речь, в дни безвоз­врат­ного круше­ния и всеоб­щей агонии, все они чувство­вали себя поте­рян­ными, лишён­ными опоры и надежд на буду­щее.

« Почти год пошёл с тех пор. Я с трудом берусь за перо; нет сил, нет охоты писать. Но я хочу кончить эту тетрадь, не днев­ни­ком, а двумя, тремя словами. Писать днев­ник я больше не буду. Всё то, что меня вооду­шев­ляло, чему я верила, что любила, чему готова была безро­потно отдать и жизнь и счастье - всё это уничто­жено без следа. Погибла Россия, затоп­тан­ная в грязи, озве­рев­шая, поте­ряв­шая чувство чести, любви к чело­ве­че­ству, лежит она всеми заплё­ван­ная, в пропа­сти».
З.В. Арапова, дочь князя В.Д. Голи­цына и жена П.А. Арапова, адъютанта гене­рала В.И. Гурко

« Все вспо­ми­на­ются в эти страш­ные дни. Обо всех дума­ешь с одина­ко­вой трево­гой… И нет веры ни в чьё спасе­ние… Всё личное раство­ря­ется сейчас. Нет проч­но­сти ни в чём. Отдых нахо­дишь только в сказ­ках и в мыслях. А действи­тель­ность - как сон… Надо терпеть и рабо­тать».
Зина­ида Дени­сьев­ская

« Я стара­юсь скре­пить душу желез­ными поло­сами».
Зина­ида Гиппиус

Источники и литература

1. Арапова З.В. Днев­ник № 13. 1916–1921 гг. // НИОР РГБ. Ф. 12. Кар. 1. Ед. хр. 9.
2. Бело­цве­това М. Э. Днев­ник (1919 ноябрь 26 - 1920 мая 1) // НИОР РГБ. Ф. 24. Карт. 5. Ед. хр. 1.
3. Бербе­рова Н.Н. Курсив мой: Авто­био­гра­фия / Вступ. ст. Е.В. Витков­со­кого; Коммент. В.П.Кочетова, Г.И. Мосе­швили. М.: Согла­сие, 1996.
4. Блок Л. И быль и небы­лицы о Блоке и о себе // Жизни гибель­ный пожар. М., 2012. С. 39–111.
5. Бобрин­ская В.Н. Воспо­ми­на­ния. «Итоги личных наблю­де­ний» // ГАРФ. Ф. 5819. Оп. 1. Ед. хр. № 6.
6. Брик Л. Пристраст­ные рассказы. Сост. Я. И. Грой­сман, И.Ю. Генс. Худо­же­ствен­ное оформ­ле­ние - В.В. Петру­хин. Нижний Новго­род: ДЕКОМ, 2011.
7. Гиппиус З. Днев­ники.
8. Глоцер В. «Марина Дурново: Мой муж Даниил Хармс».
9. Дени­сьев­ская З. А. Днев­ник 1916–1919 // НИОР РГБ. Ф.752. Катр. 2. Ед. хр.2.
10. Дени­сьев­ская З. А. Днев­ник 1919–1921 // НИОР РГБ. Ф.752. Катр. 2. Ед. хр.3.
11. Дулова Е.Г. «По правде говоря». (Исто­рия трех поко­ле­ний). Часть II . 1916–1922 гг.» // НИОР РГБ. Ф. 218. Карт. 1354. Ед. хр. 4.
12. Инбер В.М. Авто­био­гра­фия (1899–1920-е гг.) // Ф. 198. Карт. 13. Ед. хр. 62. Л. 3–4
13. Карди­на­лов­ская Т. М. Жизнь тому назад: Воспо­ми­на­ния. СПб.: ДЕАН + АДИА-М, 1996.
14. Кларк С.М. Война 1914–1917 гг. Воспо­ми­на­ния. (Публи­ку­ется по мате­ри­а­лам из архива Дома русского зару­бе­жья им. А.Солженицына)
15. Кшесин­ская М. Воспо­ми­на­ния.
16. Мандель­штам Н.Я. Мой муж - Осип Мандель­штам. Москва: АСТ, 2014. С. 51.
17. Монас Р. «Я себе разрешу начать мои воспо­ми­на­ния с 1915 года». Воспо­ми­на­ния (Публи­ку­ется по мате­ри­а­лам из архива Дома русского зару­бе­жья им. А. Солже­ни­цына)
18. Саль­ни­кова А.А. Транс­фор­ма­ция идеа­лов и жизнен­ных ценно­стей русской девочки/девушки в первое после­ок­тябрь­ское деся­ти­ле­тие // Соци­аль­ная исто­рия. Ежегод­ник, 2003. Женская и гендер­ная исто­рия / Под ред. Н.Л. Пушка­ре­вой. М.: «Россий­ская поли­ти­че­ская энцик­ло­пе­дия» (РОССПЭН), 2003. С. 411–435.
19. Смир­нова Т.М. Бывшие люди Совет­ской России. Стра­те­гии выжи­ва­ния и пути инте­гра­ции. 1917–1936 годы.
20. Толстой А. Хожде­ние по мукам. Трило­гия. Книги первая и вторая // Толстой А. Собра­ние сочи­не­ний. Т. 5. М.: Госу­дар­ствен­ное изда­тель­ство худо­же­ствен­ной лите­ра­туры, 1959. С. 24.

Дата публикации или обновления 17.06.2017

Оглавление: Книга «Храм Святой Троицы: прошлое и настоящее»

Жизнь села после революции.

После Октябрьской революции и принятии декрета «О земле» советская власть наделила сельских крестьян дополнительно землей. В тоже время обрабатывая землю крестьяне не получали ожидаемых плодов от своего труда. Повсеместно царил голод, а в месте с тем различного рода недовольствия. Хлебные карточки за трудодни были порой единственным спасением от голода. Божий гнев проявился во всех сферах жизни обманутого большевиками народа, прельщенного лживыми обещаниями устройства земного рая .

Тяжелая жизнь, больше похожая на выживание, постоянно испытывала людей. Одна жительница с. Троицкое рассказала, как она однажды, будучи семилетней девочкой, ходила получать дневную норму хлеба на семью. Получив ее, она, идя домой, испытывая голод съела и, придя домой, созналась в этом. Родители не стали ее ругать, но слезы невольно полились из их глаз. Таких примеров было множество.

Не смотря на все трудности, жизнь в селе Троицкое продолжалась, кроме сельского хозяйства в нем работали промышленные предприятия и кузница. На востоке от храма, где сейчас плещутся воды канала, располагался завод Цыганова, состоявший из двух зданий. В нем изготавливались подносы, которые затем на телегах возили на другой берег реки Клязьма в Жестово и там расписывали. Позднее это предприятие полностью было перенесено в Жестово.

Первым коммунистом в селе Троицком был Гайдамаков, он же был один из первых председателей сельсовета, - еще до образования колхоза.

В 1925 г. в селе Троицком при прядильно-суконной фабрике образовалась ткацкая артель, которой долгие годы руководил ее создатель Альфред Яковлевич.

Эта артель размещалась в двух этажном здании, причем первый был каменный, а второй деревянный. В конце 20-х годов второй этаж сгорел. В артели работало более 100 человек. Производили в ней различного рода шнур, тесьму и шелковые ленты, а во время войны шинельные ремни, противогазную тесьму и парашютный шнур.

В доме Рябушинских размещалось ФЗО (фабрично-заводское обучение), где обучались беспризорные дети различным ремеслам, а летом это здание использовалось под пионерский лагерь.

Некогда образованная Троицкая волость просуществовала до 1924 года, с центром в селе Троицкое.

Позднее, с 1924 года с. Троицкое вошло в Коммунистическую волость Московской губернии (С 1929 г. Московскую область), имея у себя здание волостного управления и тюрьму, которые размещались за современным продовольственным магазином, на западе от храма.

В 1935 году в здании тюрьмы был организован клуб, а на месте магазина в то время была площадка. На ней ближе к храму размещалась трибуна и проводились различные торжественные мероприятия.

В последующее время в здании клуба была образована столовая, в которой 3 раза в день бесплатно кормили колхозников. В 1950-х годах клуб вновь открыл свои двери для жителей с. Троицкое и близлежащих селений.

До 1928 года на территории села располагалось лесничество, к которому относились кроме села Троицкое, селения: Новосельцево, Александрово и Чиверево.

В селе Троицком имелась и школа с начальным обучением, в которой до революции размещалась церковно-приходская. Место расположения ее было в 100 метрах к западу от храма, на перекрестке дороги. До 1929 года в ней обучал детей грамоте настоятель Троицкой церкви протоиерей Петр Холмогоров вплоть до своего ареста. До него этим Божиим делом занимались его предшественники, обучая детей «Закону Божию », чтению и писанию, а также другим наукам. Так было на Руси в большинстве сел, где священник был не только пастырем словесных овец; но и учителем во всех отношениях. Священнослужители являлись порой единственными грамотными людьми в селах, поэтому и брали на себя кроме своих пастырских обязанностей еще и обязанности учителя.

Здание, в которой размещалась школа, было поделено на две части, в одной половине находилось два класса, а в другой жили преподаватели. После ареста отца Петра ее перенесли в дом, где он проживал, и последующие священники, служившие в Троицком храме, более в нем не жили. Хозяйство, имевшееся у о. Петра забрал колхоз. Благодаря школе дом священника уцелел, и многие годы поддерживался в надлежащем состоянии. В бывшем же здании школы образовали детский сад, первой заведующей которого была Прасковья Алексеевна Лобик.

На новом месте, в здании дома священника школа имела не два, а уже четыре класса и обучались в ней около 100 детей. С 1937 года в школе ученики смогли получать пятилетнее образование. Одним из первых директоров школы была Арбенина Мария Михайловна.

В 1927 году началась в селе Троицком с образованием колхоза «Красная Горка», всеобщая коллективизация. Этот колхоз в последствии был преобразован в более крупное объединение - «Красный Октябрь», просуществовавший до 1948 года. Вспоминая прошлые годы, Слесарев Иван Андреевич, бывший директор Троицкой школы, преподаватель физики, математики, черчения и рисования и его жена Слесарева Надежда Матвеевна - преподаватель русского языка и литературы, рассказывали; как в 1927г. в Троицком объединились 5-7 домов и на добровольной основе образовали колхоз «Красная горка». Всего в деревне было около 50 домов. В 1929г. уже почти все село было в колхозе.

Насильно никого не загоняли, просто в колхозе было легче трудиться. Колхозные земли занимали то место, где сейчас располагается пансионат «Клязьма» (на месте Кашинского оврага был ручеек). В колхозе была столовая, куда приходили питаться все от мала до велика. Однажды у колхозников возникла идея сделать в столовой водопровод, с водонапорной башней на колокольне . Это были первые мысли о ненужности храма и о «полезном» его использовании. Идея осталась нереализованной.

Первые колхозники приводили в колхоз самое ценное - лошадей. На конном дворе был конюх, но каждый хозяин приходил к своей лошадке и кормил ее чем-нибудь вкусным. Сделали конюшню на 40 лошадей. В 27 г. колхозу подарили американский трактор «Фордзон». Своих тогда еще не выпускали.

Еще один трактор появился, когда встал вопрос о межах, люди дрались на полосах за землю. Надо было делать новые поля - посевной клин. Ландшафт села составляли луга, кустарники и овраги.

Обрабатывать землю, на которой в изобилии рос кустарник, было очень сложно. Тогда и появился в селе этот второй мощный трактор-гигант. Чтобы его завести приходили 3-4 мужика и раскачивали два громадных маховика. У него были огромные колеса, напоминавшие каток, и 6 лемехов. Пускали трактор по межам и кустарникам. Он убирал кустарник с корнем. Грохот стоял неимоверный.

После лошадей в колхоз повели и другой оставшийся скот: коров, овец, но не надолго, вскоре в колхозе появилось свое стадо - 60 коров и 100 свиней. Свиноматки достигали 1.5 метров длины и приносили до 22-х поросят. Конюшни, курятник, свинарник - все это располагалось там, где сейчас находится мини-маркет.

Когда не было колхоза, люди боялись, что зерна не хватит на зиму (были большие семьи), а взаймы на селе давать было не принято. Также лошадь было очень сложно содержать, ведь она кормилица.

Трудно выживать в одиночку. Единственно помогали друг другу в покосе. Луга были общие, делили на каждую семью. Надо было за лето накосить на лошадь, овец, коров, а также посеять, вырастить и обмолотить рожь. Болеть было нельзя.

Ранее до большевистской революции, когда не хватало чего либо для содержания собственного хозяйства, на помощь крестьянину всегда приходили владельцы тех земель, на которых они проживали.

Все сложности связанные с содержанием личного хозяйства были специально устроены советской властью и поэтому, находясь в этой безысходности, крестьяне шли в колхоз.

Кроме скота, когда образовывался колхоз, обобществляли и имущество. Этим занимались комсомольцы - активисты. В селе Троицком таковым неблагодарным делом занимался секретарь комсомольской организации Хрунов Михаил. В 1930 г. ему было 18 лет.

Очень непросто было отбирать у бедных и многодетных людей им самим необходимые вещи. Человек он был совестливый, заставлять людей, обирать своих же односельчан ему было крайне тяжело.

К тому же он влюбился в учительницу, которая была старше его и не отвечала взаимностью. Все это вместе взятое подвигло Михаила покончить жизнь самоубийством. Молодой человек застрелился.

Это было событие, потрясло все село. Хоронили его очень пышно, так как он занимал высокую должность, а его брат Иван был председателем сельсовета. Гроб стоял в бывшем доме священника и при всей парадности похорон, висели лозунги, осуждающие его поступок.

В 1929 году колхоз стал называться в честь убитого первого секретаря комсомольской организации - им. Павлова, (убийство которого и послужило предлогом ареста о. Петра Холмогорова).

В 1930-х годах особенно усилилось гонение на церковь но, не смотря на это храм Святой Троицы , всегда был полон прихожан. Старожилы рассказывают, что на Богослужение как на демонстрацию шли люди со всех сторон из соседних селений. Свою торжественность они подчеркивали внешним видом, одеваясь в самые лучшие одежды. Храм жил полноценной приходской жизнью. Совершались Богослужения и, преодолевая заслоны властей, священнослужителям и прихожанам удавалось совершать крестные ходы с иконами по соседним селам, пробуждая в людях отеческую веру.

По данным переписи на 1917 год крестьяне представляли самое большое сословие (85% населения). Рабочих было значительно меньше - 15млн. человек, это примерно 10% всего населения. Но, в подавляющем большинстве русские рабочие были рабочими в первом поколении и по своему типу мышления оставались крестьянами. Совсем незадолго до 1917 г. (в 1905 г.) половина рабочих-мужчин имела землю, и эти рабочие возвращались в деревню на время уборки урожая. Очень большая часть рабочих жила холостяцкой жизнью в бараках, а семьи их оставались в деревне. В городе они чувствовали себя "на заработках".

Т.е. говорить отдельно о рабочем классе России, смысла не имеет - его просто не было в том понимании, в каком мы о нем говорим в наше время.

То же самое можно сказать и о солдатах - они формировались прежде всего из крестьянства, крестьянами они в душе и оставались.

Таким образом, 95% населения России составляли или крестьяне, или те, кто вел "полукрестьянский" образ жизни. Именно их уровень жизни и оценивается в 27,5 лет.

Почему? Ведь, как справедливо вы замечаете, экология была прекрасной - чистый воздух и вода.

Но не хватало единственного - еды. Крестьянам было нечего есть.

Давайте я немного процитирую А.Н.Энгельгардта "Письма из деревни", жившего в то время в деревне: "...просто не верится, как это так люди живут, не евши. А между тем это действительно так. Не то, чтобы совсем не евши были, а недоедают, живут впроголодь, питаются всякой дрянью. Пшеницу, хорошую чистую рожь мы отправляем за границу, к немцам, которые не будут есть всякую дрянь... Но мало того, что мужик ест самый худший хлеб, он еще недоедает".

"Американец продает избыток, а мы продаем необходимый насущный хлеб. Американец-земледелец сам ест отличный пшеничный хлеб, жирную ветчину и баранину, пьет чай, заедает обед сладким яблочным пирогом или папушником с патокой. Наш же мужик-земледелец ест самый плохой ржаной хлеб с костерем, сивцом, пушниной, хлебает пустые серые щи, считает роскошью гречневую кашу с конопляным маслом, об яблочных пирогах и понятия не имеет, да еще смеяться будет, что есть такие страны, где неженки-мужики яблочные пироги едят, да и батраков тем же кормят. У нашего мужика-земледельца не хватает пшеничного хлеба на соску ребенку, пожует баба ржаную корку, что сама ест, положит в тряпку - соси".

А вот что писал Лев Толстой, который иногда говорил, что в России голод наступает не когда хлеб не уродился, а когда не уродилась лебеда: "Употребляемый почти всеми хлеб с лебедой, - с 1/3 и у некоторых с 1/2 лебеды, - хлеб черный, чернильной черноты, тяжелый и горький; хлеб этот едят все, - и дети, и беременные, и кормящие женщины, и больные... Чем дальше в глубь Богородицкого уезда и ближе к Ефремовскому, тем положение хуже и хуже... Хлеб почти у всех с лебедой. Лебеда здесь невызревшая, зеленая. Того белого ядрышка, которое обыкновенно бывает в ней, нет совсем, и потому она несъедобна. Хлеб с лебедой нельзя есть один. Если наесться натощак одного хлеба, то вырвет. От кваса же, сделанного на муке с лебедой, люди шалеют. Здесь бедные дворы доедали уже последнее в сентябре. Но и это не худшие деревни".

Надо отметить, что достоверная информация о реальной жизни крестьян доходила в то время до общества от военных. Грубо говоря, от военкоматов того времени. Они первыми забили тревогу из-за того, что наступление капитализма привело к резкому ухудшению питания, а затем и здоровья призывников в армию из крестьян. Они же первые указали одну из причин этого - оказалось, что 40% крестьянских парней впервые в жизни пробуют мясо в армии.

Возможно это вас удивит, но крестьянство и капитализм - два АНТАГОНИСТА, они не могут существовать вместе. Это мы сейчас видим у нас (невероятное обнищание деревни), но это же самое было и в России в конце XIX - начале XX веков, больше того, это же самое было и в других странах. Частная собственность и капитализм означают быстрое и прямое уничтожение крестьянства, причем с массовыми страданиями и неизбежными жестокостями.

Вот что пишет историк крестьянства В.П.Данилов, когда вспоминает опыт капитализма при приватизации земли в Англии: "Не нужно забывать, как решались социальные проблемы при огораживаниях, о работных домах для выбрасываемых из деревни, о том, что в каждом поселке стояла либо виселица, либо чурбак с топором, где рубили головы тем, кто не согласен с огораживанием".

После отмены крепостного права в 1861 г. крестьян оставили почти без земли. Было утверждено "временнообязанное" состояние - крестьяне были обязаны продолжать барщину или оброк до выкупа земли. Почему-то решили, что это продлится 9 лет, а за это время крестьяне накопят денег на выкуп. На деле это затянулось до 1881 г., и пришлось издать закон об обязательном выкупе.

Что это означает реально? Это означает, что половину урожая крестьянин отдавал сразу, как аренду за землю, а из второй половины должен был заплатить налоги и отложить деньги, необходимые для выкупа земли. Выкупные платежи были очень большими, например, в 1903 г. выкупные платежи за землю составили 89 млн. руб. - почти половину того, что сельское хозяйство России получало за экспорт хлеба.

Но, даже несмотря на это, после реформы 1861 г. положение крестьян несколько улучшилось, хозяйство их, в общем, пошло в гору, повышалась урожайность, все это сказалось и на питании.

Но затем все больше крестьяне стали ощущать наступление капитализма. Железные дороги стали через налоги "высасывать" продукты сельского хозяйства. Крестьянство было главным источником ресурсов для капиталистической индустриализации, и товарность их хозяйства искусственно повышалась денежными податями и налогами. Т.е. грубо говоря, налоги и аренда были такими огромными, что крестьянин был вынужден продавать практически весь урожай, чтобы его не выгнали с земли. В России возникла уникальная ситуация - производители пищи, не имели возможности ее употреблять сами. Начал возникать массовый голод, которого РАНЬШЕ крестьяне НЕ ЗНАЛИ (как, впрочем, не знали голода до капитализма ни в Европе, ни в Индии, ни в империи ацтеков).

Вот что говорил историк В.В.Кондрашин на международном семинаре в 1995 г.: "Обнищание крестьянства вследствие непомерных государственных платежей, резкого увеличения в конце 90х годов XIX века арендных цен на землю.. - все это поставило массу крестьян перед реальной угрозой нищеты.. Государственная политика по отношению к деревне.. оказывала самое непосредственное влияние на материальное положение крестьянства и наступление голодных бедствий".

До 1917 г. весь урожай нещадно изымался из села. Все мало-мальски развитые страны, производившие менее 500 кг зерна на душу населения, зерно ВВОЗИЛИ. Россия в рекордный 1913 г. имела 471 кг зерна на душу населения и все-равно зерно ВЫВОЗИЛА. Даже в 1911 г., в год исключительно тяжелого голода, было ВЫВЕЗЕНО 53,4% всего зерна.

Даже в "нормальные" годы положение было тяжелым. Об этом говорит очень низкий уровень установленного официально "физиологического минимума" - 12 пудов хлеба с картофелем в год. В нормальном 1906 году этот уровень потребления был зарегистрирован в 235 уездах с населением 44,4 млн. человек.

ВДУМАЙТЕСЬ в ЭТУ цифру!

Всего 12 пудов (192 кг) еды в год на человека! Это по 0,5 кг в день. Если кто не помнит - порция картофельного пюре в студенческой столовой весит 0,2 кг, а кусочек хлеба - 0,1кг. Вот и представьте, что вы кушаете две такие порции в день в течение всего года. А если в течение нескольких лет?

И, подчеркну, это был нормальный год, без голода, с хорошим урожаем.

Становится понятным, что чистая вода и здоровая экология не особенно здесь помогут. Здоровье будет неизбежно подорвано.

Возмущение крестьян вызывало уже не то, что приходилось есть хлеб с лебедой и пушной хлеб (с мякиной, из неотвеянного зерна), а то, что "не было белого хлеба на соску" - грудному ребенку. Говоря научным языком, из села изымался весь прибавочный и значительная часть необходимого продукта.

Именно поэтому в 1902 г. по всей черноземной полосе Украины и Центра прошла полоса восстаний. По сути, началась крестьянская революция, на фоне которой наступил 1905 г.

Это была чисто крестьянская революция, революция голодных. Сейчас мало что знают об этом революционном движении 1905 - 1907гг. А ведь в то время возникли сотни крестьянских советских (т.к. управлялись они Советами крестьянских депутатов) республик, которые по полгода обладали полнотой власти в обширных зонах. История Советской России началась в деревне в 1905 г.

В этих условиях, в 1906г, премьер Столыпин и начал свою жесткую реформу по развалу общины. Он просто пошел ва-банк. Ведь реформа предполагала создать "крепких хозяев" - но одновременно и массу разоренных людей. И сразу было ясно, что если реформа не увенчается успехом, ее результатом будет еще более мощное выступление крестьянства. Что собственно и произошло в 1917 г, когда Советы солдатских и рабочих депутатов (т.е. читай - крестьяне с оружием в руках, т.к. на 3-ий год войны практически все молодые сельчане были или забриты в солдаты, или подались на заработки в город), взяли власть в свои руки.

Вообще, та крестьянская революция - а это была одна революция 1905 - 1917, а не две, как нас учили в школе - это было начало мировой волны крестьянских войн, вызванных именно сопротивлением крестьянского традиционного общества против разрушающего воздействия капитализма (против "раскрестьянивания").

Александр Фалеев